Я очень физиологична, – сказала она. – Я люблю есть, люблю мыться, люблю заниматься гимнастикой, люблю, когда Шарик, наша собака, лижет мне руки и ноги. Мне приятно царапать до крови мои колени… А жизнь – она большая, она кругом, я не разбираюсь в ней, я не разбираюсь в революции, – но я верю им, и жизни, и солнышку, и революции, и я спокойна. Я понимаю только то, что касается меня.
он утверждал, что коммунизм есть первым делом любовь, напряженное внимание человека к человеку, дружество, содружество, соработа, – коммунизм есть отказ от вещей, и для коммунизма истинного первым делом должны быть любовь, уважение к человеку и – люди. Перед инженером Акимом был – нищий побироша, юродивый лазарь – юродивый советской Руси справедливости ради, молец за мир и коммунизм. Дядя Иван был, должно быть, шизофреником, у него был свой пунктик: он ходил по городу, он приходил к знакомым и незнакомым, и он просил их плакать, – и он говорил пламенные и сумасшедшие речи о коммунизме, и на базарах многие плакали от его речей, он ходил по учреждениям, и сплетничали в городе, будто некоторые вожди мазали тогда луком глаза, чтобы через охламонов снискать себе в городе необходимую им городскую популярность.
У тетки Капитолины была – что называется – честная жизнь, ни одного преступления перед городом и против городских моралей, – и ее жизнь оказалась пустою и никому не нужною. У тетки Риммы навсегда осталось в паспорте, как было бы написано и в паспорте Богоматери Марии, если бы она жила на Руси до революции, – «девица» – «имеет двоих детей», – дети Риммы были ее позором и ее горем. Но горе ее стало ее счастьем, ее достоинством, ее жизнь была полна, заполнена, – она, тетка Римма, была счастлива, – и тетка Капитолина жила счастьем сестры, не имея своей жизни. Ничего не надо бояться, надо делать – все делаемое, даже горькое бывает счастьем, – а ничто – ничем и остается.
Ехали полем – таким же, каким оно было пятьсот лет тому назад, – въехали в деревню, потащились грязями ее семнадцатого века.
— Я не боюсь. Я волнуюсь.
— Уж лучше бойся, а не волнуйся. Страх продлевает жизнь в бою, а волнение заставляет делать ошибки. Фатальные.
— Чей-то я буду за него драться? — И тут же пожалел о своих словах.
— Вот и отлично! — тут же обрадовались Тема и Машка.
— Эй, я же еще не отказался! — запротестовал Костя.
— Поздняк метаться, — фыркнула Машка.
Вот так тренируешься, тренируешься изо всех сил, доводишь себя до изнеможения на пути к совершенству… А потом встречаешь на своём пути непонятного зеленоглазого маньяка, насильника или вора в цивильном костюмчике, и понимаешь, что против них ты — никто.
— А вы знаете, что у Данилы и Кости теперь есть Духи Хранители? — тут же защебетала Машка. — Зеленый и Синий Драконы!
Учитель не пошевелил ни единым мускулом лица.
— Я в курсе.
— А, вы же, наверное, с ними общаетесь? — предположила Машка.
— Нет, мне просто ребята позвонили еще ночью и все рассказали. — Он поморщился. — Кстати, ночью звонить совершенно не обязательно. Если вашей жизни ничего не угрожает, можно и до утра подождать.
Надо всё-таки различать экстрим и идиотизм.
— Чтобы самосовершенствоваться, вовсе не обязательно бить всех подряд.