Марья с замирающим сердцем шагала вперёд, осторожно, медленно, цепляясь руками за стену. Сколько учили: нельзя проявлять страх перед мёртвыми — а ведь под ж ты в их мир и попробуй не испугаться! Ещё и тихо-тихо, аж собственное дыхание слышно.
Все самое правильное приходит к нам в неожиданный момент.
«Только глупец может судить человека по его ошибкам».
«…у всех идеальных девочек есть свои скелеты в шкафу. Только они тщательно об этом умалчивают».
«У невкусной конфеты обертка всегда ярче».
Нечто, невероятным образом отставшее от своего времени и поневоле смирившееся с появлением на земле человека, теперь вдруг вырвалось наружу с ужасающей силой, как низшая, чудовищная и незрелая стадия жизни. Он видел во всем случившемся своего рода прорыв — случайное, мимолетное проникновение в доисторические времена, когда сердца людей еще были угнетены дикими, всеохватывающими, беспредельными суевериями, а силы природы — неподвластны новым хозяевам жизни на земле, — Силы, населявшие первобытный мир и еще не до конца вытесненные из современного бытия.
Доктор Каскарт умел властвовать над собой, а значит, имел право властвовать над другими.
В его речи отсутствовало обращение «сэр», равно как и другие выражения почтительности, которыми настоящий деревенский житель неизменно награждает горожанина, но в ней сквозили мягкость и истинное расположение, которые согревают сердце куда больше, чем внешние проявления вежливости.
Сон — лучшее лекарство. Он успокаивает, отодвигая все заботы на будущее, дает отдых, восстанавливает силы, но одновременно сон — это злейший враг в момент опасности, когда требуется полная мобилизация всех способностей. Он убаюкивает, когда надо бодрствовать, нашептывает успокаивающие глупости, когда надо смотреть в оба. Но что такое сон, когда ни предпринять ничего нельзя, ни успокоиться невозможно? Вязкая полудрема, не похожая ни на что: одна половина мозга затянута мраком, пока другая — то ли следит за событиями, то ли грезит наяву.
— Залив Пятидесяти Островов! — устало объявил Дефаго. — И солнце, похоже, скоро опустит в него свою лысую башку! — добавил он с неосознанной поэтичностью,