Жена инженера с чисто женской трезвостью подходила к вопросу жизни и смерти — особенно теперь, когда и сама не слишком цеплялась за жизнь, — но это не приглушало в ней чуткого понимания, что бывает недостойная жизнь и недостойная смерть. Отчаяние ее в значительной мере происходило оттого, что она не могла исполнить женское свое призвание, не могла помочь — ни здесь, ни там.
Кокетливо, с той хитростью и беспечностью, на какие способны лишь существа женского пола, она бросилась демонстрировать прелести своего маленького мускулистого тела и веселого нрава, словно вся ее будущая жизнь, ее судьба решалась вот в эти пятнадцать минут.
Нет террора страшнее и коварнее, чем любовь. В союзе со слабостью и беззащитностью она побеждает не только нерасположение, но даже и равнодушие. Человек не в силах вырваться из ее объятий, да и животному это удается редко. Против нее оружия нет, ведь она упраздняет самое отрицание.
Раскаяние в мечте разрушает сильнее, чем что бы то ни было еще.
Когда живёшь на острове, терпение требуется большое.
Нет, никому не пришло бы в голову испортить горизонт. Вероятно, важнее горизонта здесь ничего нет, он - пульсирующий во сне зрительный нерв, хотя его почти не замечают и даже не пытаются дать ему название.
Когда случается ужасное, островитянин мрачнеет и цепенеет, только не от ужаса, а от серьёзности.
Тишина на острове — это ничто. О ней никто не говорит, никто её не помнит и не даёт ей названия, как бы сильно она ни давила на них. Тишина — крошечное мгновение смерти, пока все они ещё живы.
Всё меняется на острове, когда там остаются только дети.
развалины никуда не деваются, словно памятник или кладбище