Мои цитаты из книг
Жизнь проносилась в ядовитом тумане.
Где-то вдалеке, в земле, где почва усыпана лепестками жасмина, а в воздухе смешались запахи пряностей и пепла, пересекаются судьбы двух женщин. Одна из них грезит о материнстве, но организм, отравленный последствиями техногенной катастрофы в детские годы, не способен выносить ребёнка. Другая спасается бегством из дома, уже нося под сердцем малыша, — без плана, без поддержки и без уверенности в том, что будет завтра. В лабиринте тесных городских улиц прячется клиника, которая много лет...
...жалость к себе мутной водой стояла в сердце.
Где-то вдалеке, в земле, где почва усыпана лепестками жасмина, а в воздухе смешались запахи пряностей и пепла, пересекаются судьбы двух женщин. Одна из них грезит о материнстве, но организм, отравленный последствиями техногенной катастрофы в детские годы, не способен выносить ребёнка. Другая спасается бегством из дома, уже нося под сердцем малыша, — без плана, без поддержки и без уверенности в том, что будет завтра. В лабиринте тесных городских улиц прячется клиника, которая много лет...
Пульс стал таким громким, вот-вот разобьет череп.
Где-то вдалеке, в земле, где почва усыпана лепестками жасмина, а в воздухе смешались запахи пряностей и пепла, пересекаются судьбы двух женщин. Одна из них грезит о материнстве, но организм, отравленный последствиями техногенной катастрофы в детские годы, не способен выносить ребёнка. Другая спасается бегством из дома, уже нося под сердцем малыша, — без плана, без поддержки и без уверенности в том, что будет завтра. В лабиринте тесных городских улиц прячется клиника, которая много лет...
А тебе нечего было заводить игрушку, раз она не нужна.
Где-то вдалеке, в земле, где почва усыпана лепестками жасмина, а в воздухе смешались запахи пряностей и пепла, пересекаются судьбы двух женщин. Одна из них грезит о материнстве, но организм, отравленный последствиями техногенной катастрофы в детские годы, не способен выносить ребёнка. Другая спасается бегством из дома, уже нося под сердцем малыша, — без плана, без поддержки и без уверенности в том, что будет завтра. В лабиринте тесных городских улиц прячется клиника, которая много лет...
Так совпало, что мы оба изучали архитектуру, вместе начинали работать в компании, которая строит комплексы в Готми-Нагар для растущего как на дрожжах среднего класса. Старый Лакхнау, город навабов, умирал, новый город пил его соки. Мы с Джатином с увлечением создавали этот современный мегаполис, который отступал, брезгливо отворачиваясь от нищеты и ветоши старого Лакхнау.
Мы играли в преступников – воровали на погибающих улицах элементы декора, чтоб отдать их новым кондоминиумам и торговым центрам. Мы украли башенки вокзала для частного дома, у Бары имамбары1 похитили лепнину для декорации подъездов элитного комплекса. Мы тайно унесли в своих блокнотах орнаменты, арки и витражи до того, как они раскололись на тысячу частиц цветного стекла и штукатурки. Элементы, инкрустированные в бетон, выполненные из современных материалов – металла и пластика, уже не казались краденными. Заказчикам нравились наши изящные проекты, и мы любили свою работу, делали ее с сердцем.
Где-то вдалеке, в земле, где почва усыпана лепестками жасмина, а в воздухе смешались запахи пряностей и пепла, пересекаются судьбы двух женщин. Одна из них грезит о материнстве, но организм, отравленный последствиями техногенной катастрофы в детские годы, не способен выносить ребёнка. Другая спасается бегством из дома, уже нося под сердцем малыша, — без плана, без поддержки и без уверенности в том, что будет завтра. В лабиринте тесных городских улиц прячется клиника, которая много лет...
Люди говорят: построенные дома для архитектора, как дети, книги для писателя все равно, что сыновья и дочери, потомство – сотканные кашмирские ковры, сари из Бенареса с расшитой каймой, рисунки паттачитры. Но это полная ерунда. Книга – не ребенок, макет не скажет тебе: «мама», а картина не обнимет маленькими ладошками. Даже обожаемая работа не могла заменить мне прикосновения к родному человечку.
Где-то вдалеке, в земле, где почва усыпана лепестками жасмина, а в воздухе смешались запахи пряностей и пепла, пересекаются судьбы двух женщин. Одна из них грезит о материнстве, но организм, отравленный последствиями техногенной катастрофы в детские годы, не способен выносить ребёнка. Другая спасается бегством из дома, уже нося под сердцем малыша, — без плана, без поддержки и без уверенности в том, что будет завтра. В лабиринте тесных городских улиц прячется клиника, которая много лет...
Женщине труднее смириться, чем мужчине. Идея материнства закладывается в голову в самом начале жизни. Я, как все девочки, играла в кукольную маму, кормила больных детей с ложечки на сборах общины. Быть матерью казалось естественным, а не быть чем-то разрушительным.Джатин отвлекался на работу, он получил несколько повышений, так что сильно обогнал меня, потом перешел в другую компанию, хотя начинали мы в одном кабинете. Я медленно падала в бетонный колодец.Я завидовала девушке из офиса, которая забеременела вне брака и была вынуждена переехать в Дубай, подальше от осуждения. Соседям, которые без конца ссорились за забором, а их сын слушал крики. Мошенникам и проституткам, пьяницам, чьи дети играют у канав, засыпанных мусором. Я не понимала, почему они все более достойны и как распределяется это право.На старых улицах Лакхнау я смотрела на детишек в куцых футболках и заляпанных штанах, которых отправили побираться, едва они научились ходить. Я думала: вот, их матери не пьют витамины, не принимают аюрведические добавки, но эти дети вылупляются, как воробьи. Я спрашивала Джатина, можем ли мы взять такого ребенка.
Джатин ничего не отвечал. Он записал меня на операцию. Отравленное тело трижды отвергло эмбрионы.Столько мучений, анализов, и все зря. Я сидела в нашем дворе, летучие корни баньяна покачивались и чуть слышно скрипели. Я думала: «Зачем все это? Для чего я живу?».
Где-то вдалеке, в земле, где почва усыпана лепестками жасмина, а в воздухе смешались запахи пряностей и пепла, пересекаются судьбы двух женщин. Одна из них грезит о материнстве, но организм, отравленный последствиями техногенной катастрофы в детские годы, не способен выносить ребёнка. Другая спасается бегством из дома, уже нося под сердцем малыша, — без плана, без поддержки и без уверенности в том, что будет завтра. В лабиринте тесных городских улиц прячется клиника, которая много лет...
Как-то мы стояли на торговой улице Хазратгандж, перерисовывая рассыпающуюся галерею, и я предложила Джатину развестись. Он захлопнул блокнот, поволок меня в какую-то сумрачную чайную, и там, глядя в глаза, сказал, чтоб я не смела никогда произносить такое.
– Мы были предназначены друг другу с рождения, Гаятри, мне без разницы есть дети или нет. Ты со мной и мне этого достаточно, – в его карих глазах появились тонкие красные нити.
Холодный воздух ударился в мое горло. Мне было стыдно плакать в чайной, под взглядами всех этих людей в кофтах, залатанных на локтях.
– Хватит, Гаятри, наплевать на это все, давай жить, – сказал Джатин.
Где-то вдалеке, в земле, где почва усыпана лепестками жасмина, а в воздухе смешались запахи пряностей и пепла, пересекаются судьбы двух женщин. Одна из них грезит о материнстве, но организм, отравленный последствиями техногенной катастрофы в детские годы, не способен выносить ребёнка. Другая спасается бегством из дома, уже нося под сердцем малыша, — без плана, без поддержки и без уверенности в том, что будет завтра. В лабиринте тесных городских улиц прячется клиника, которая много лет...
Каждому мужчине нужно знать, за что он сражается.
С первого взгляда Уве кажется самым мрачным и неприветливым человеком на свете. Как и многие, он уверен, что вокруг одни неумехи: соседи, которые вечно ставят машины как попало; продавцы, изъясняющиеся на непонятном «птичьем» языке; чиновники, превращающие жизнь нормальных людей в сплошные препятствия. Но за ворчливостью и педантичностью скрывается по-настоящему доброе, большое сердце. И когда молодая семья, поселившаяся по соседству, случайно ломает его почтовый ящик, это запускает удивительно...
Полюбить кого-то - это все равно как поселиться в новом доме, - говорила Соня. - Сперва тебе нравится, все-то в нем новое, и каждое утро себе удивляешься: да неужто это все мое? Все боишься: ну ворвется кто да закричит: дескать, никто не собирался селить вас в такие хоромы. Но годы идут, фасад ветшает, одна трещинка пошла, другая. И ты начинаешь любить дом уже не за достоинства, а скорее за недостатки. С закрытыми глазами помнишь все его углы и закутки. Умеешь так хитро повернуть ключ, чтоб не заело замок и дом впустил тебя с мороза. Знаешь, какие половицы прогибаются под ногами. Как открыть платяной шкаф, чтоб не скрипнули дверцы. Из таких вот маленьких секретов и тайн и складывается твой дом.Он собрал для нее книжный шкаф: она набила его книжками, в которых от корки до корки сплошь про чувства. Уве же ценил только то, что можно увидеть, пощупать. Бетон и цемент. Стекло и железо. Инструмент. Предсказуемые вещи. Прямые углы и четкие инструкции. Проектные модели и чертежи. Предметы, которые можно изобразить на бумаге. Сам Уве состоял из двух цветов - черного и белого. Она раскрасила его мир. Дала ему остальные цвета.А Уве все гадал, ну почему она выбрала его. Она ведь любит всякие абстрактные вещи – музыку там, книги, всякие чудные слова. Уве же человек дела. Ему по душе отвертки и масляные фильтры. Он шел по жизни, сунув руки в карманы брюк. Она – танцуя.... если не знаешь, что сказать, значит, надо о чем-нибудь спросить. Вернейший способ : хочешь заставить другого забыть о неприязни к тебе, позволь ему говорить о себе самом.Да и время – тоже странная штука. Мы ведь в большинстве своем живём тем, что будет. Через день, через неделю, через год. Но вот вдруг наступает тот мучительный день, когда понимаешь, что дожил до таких лет, когда впереди не так уж и много, гораздо более – позади. И теперь, когда впереди у тебя так мало, нужно искать что-то новое, ради чего и чем теперь жить.Он скептически относился к людям непунктуальным. Отец его всегда говорил, что нельзя доверять тому, что опаздывает. "Какое важное дело можно поручить человеку, коли он даже прийти вовремя не сумел", - ворчал отец.– Вы любите читать? – восторженно спросила она.
Уве неопределенно покачал головой, но, похоже, ее это ничуть не смутило.
– А я обожаю! – поспешила сообщить она.И пошла пересказывать содержание книжек, снова вернувшихся к ней на колени. А Уве тотчас понял, что до самой смерти готов слушать ее рассказы о том, что она обожает.В жизни он не слыхал ничего чудесней ее голоса. Он всегда звучал так, будто она вот-вот рассмеется. А уж если рассмеется, то, чудилось Уве, будто пузырьки шампанского заиграют. Сам он боялся слово сказать – выставить себя неучем и дураком. Но все оказалось не так страшно. Она любила болтать, Уве – помалкивать. Впоследствии Уве предположил, что именно это имеют в виду, говоря, что они с женой дополняют друг друга.
С первого взгляда Уве кажется самым мрачным и неприветливым человеком на свете. Как и многие, он уверен, что вокруг одни неумехи: соседи, которые вечно ставят машины как попало; продавцы, изъясняющиеся на непонятном «птичьем» языке; чиновники, превращающие жизнь нормальных людей в сплошные препятствия. Но за ворчливостью и педантичностью скрывается по-настоящему доброе, большое сердце. И когда молодая семья, поселившаяся по соседству, случайно ломает его почтовый ящик, это запускает удивительно...