Никогда нельзя толкать человека на преступление, с целью проверить — способен ли он, потому что, да, возможно, и способен, именно потому что толкнули и показали… а ведь он об этом, кажется, даже не думал. Но кто знает… может быть, и думал, но пока это оставалось только в мыслях и не представляло опасности. Я тоже не думала, что способна переспать с другим мужчиной и уж точно не со Славиком. Не думала ровно до того момента, пока не оказалась с ним вместе в постели. Пока Кирилл не толкнул меня в эту грязь лично, заставляя выбираться с самого дна через вонючую трясину самоутверждения путем секса с его бывшим лучшим другом. А ведь я была на это не способна. Боже! Да я и сейчас не способна. Но ведь сделала и не раз. Даже несмотря на тошноту, подступающую к горлу...
...Сжал ее запястья, чтоб снова на мне не повисла. Начало появляться ощущение легкой тошноты от запаха ее духов и от этой навязчивости липкой. Женщины без гордости вызывают стойкое желание проехаться по ним бульдозером. Взгляд потенциальной жертвы будит инстинкт эту жертву разорвать, чтоб под ногами не путалась. Может, когда-то меня это возбуждало, а сейчас вызывало лишь раздражение...
— Кирчик мой, как я изнервничалась, как изволновалась. Я все телефоны оборвала. Ты почему сотовый отключил? Как ты мог мне ни слова…
— Кто это, Жень? — держит ее, не давая ей обслюнявить свою щеку, и смотрит только на меня. — Что за хрень?
Превозмогая колющую боль под ребрами, я тихо ответила:
— Это не хрень, а Алина, кажется, твоя секретарша или дочь партнера по бизнесу. Точно не знаю. Это твоя правда. Сама пришла. Пообщайтесь, поговорите. Думаю, она скажет тебе, где твои вещи. И повежливей, Кирилл, повежливей, девушка извелась, испереживалась...
...Отстранился, вглядываясь мне в глаза… а меня вдруг накрыло той же горечью еще сильнее. Словно проиграла. Словно только что опустилась на колени и признала свое поражение. Уперлась руками ему в грудь, которая все еще бешено вздымается после секса.
— Это ничего не значит, — пытаясь вырвать себе остатки гордости. Дать ему возможность сделать шаг назад и себя не унизить.
— Верно, Снежинка, — и не думает отпускать, впивается сильнее в мои бедра, все еще удерживая себя во мне, — секс ничего не значит… Значит только то, что ты во время него чувствовала, — скользнул губами по моим губам, — и я сейчас не об оргазме...
...Красота бывает разной, и я понимал, что это не та красота, от которой на улице челюсть отвисает или слюни текут, это та красота, на которую обычному среднестатистическому мужику смотреть боязно, потому что такие не позволят присвистнуть или языком прищелкнуть. К ним не подступишься на улице и не схватишь за коленку. Таких можно долго взглядом провожать и чувствовать себя лохом последним, потому что обломится тебе с ней в 99 %. А я раньше владел этой красотой, видел каждый день, просыпался в ее постели. У меня не возникало вопроса — любил ли я ее. Я был уверен, что любил. Так любил, что даже сейчас, ни хрена не помня, я все равно чувствую эти бешеные эмоции от нежности до ярости и дичайшего возбуждения. Миксом безумия...
...Точнее, знала, но это было так давно. Очень давно. Напоминание из прошлого, когда я называлась еще его Снежинкой, и он умилялся нашей старшей дочери, когда она впервые назвала его папой. С годами многое забывается, жизнь летит вперед слишком быстро, эмоции сменяют друг друга калейдоскопом, и мы чаще вспоминаем, что было вчера, и совершенно не хотим помнить, как было раньше, много лет назад. Я привыкла за время нашего расставания вспоминать лишь последние события, не копать глубже и дальше. Особенно, если обиды затмевали все хорошее, что было между нами. Обиды и боль. Она вымотала меня до такой степени, что после нее, казалось, уже ничего не осталось. Все, как выжженная солнцем пустыня. Без оазиса и колодца. Так было легче. Думать о его недостатках, измене, брошенных в гневе словах…
...Я не знал, чем увлекается моя старшая дочь, я никогда не смотрел на игрушки младшей, я понятия не имел вообще ни чем они живут, ни о чем плачут, какие сказки любят. Лиза сказала, что по выходным я уходил, когда они приезжали ко мне на квартиру, с ними оставалась няня, если они ночевали у меня. И, нет, я не читал ей книжки, не готовил завтраки. Но она все равно меня любит. Тогда я спросил у нее, а за что она меня любит, и она ответила: «просто так, ведь ты мой папа». И где-то внутри что-то противно начало сворачиваться, с тошнотворным прокручиванием и каким-то потрескиванием. Захотелось сделать вдох поглубже...
Коты точно похожи на женщин, а собаки на мужчин. Вот серьезно. У собаки никаких заморочек — пришла тыкнулась мордой в руки, поела, лизнула благодарно пальцы. А этот. Он всем своим видом показывал, что сделал великое одолжение, съев моей колбасы, и я могу даже не рассчитывать на спасибо, а должен поблагодарить его за снисхождение к моей низшей персоне. Ладно, хоть не нассал в ботинки...
Мелочи. Да, тогда это было мелочами. Но ведь все из них и складывается. Они собираются в огромную груду мусора. В неподъемный груз. Любить ведь тоже перестают медленно. Не по щелчку пальцев. Сегодня ты хотел быть с человеком двадцать четыре часа в сутки, потом двадцать три, потом полдня начало хватать, а позже уже час. Пока вдруг не понимаешь, что уже и час не нужен. Куда все девается? Уходит. Рассасывается в рутине. Наверное. Я даже не знаю сама. Просто со мной этого не произошло, а с Кириллом — да. И именно тогда появилась Алина… Нет, я не искала ему оправданий. Наоборот, я ненавидела его за это с маниакальной яростью. Потому что мне все еще он был нужен… Все еще двадцать четыре часа в сутки...
Нет ничего вечного. Все в этом мире имеет свой логический конец...