Мои цитаты из книг
Самое главное в общении,когда удобно вместе молчать.
Интереснейшая история о том, как трудно жить и выживать в нашем мире женщине. Всё было в жизни Марины: и семья, и дети, и предательство, и яркая всепоглощающая любовь, и национальные разборки, и новое предательство… Всё смогла пережить Марина и пронести свою любовь, несмотря ни на что. Оказывается, можно простить даже предательство, если по-настоящему любишь. Душа человеческая – потёмки, и не только для окружающих, но и часто – для самого человека: почти никто не знает, как он поступит в той или...
Маленьким людям везде хорошо.Они не видят разницы между бедностью и богатством.Они видят разницу между"весело" и "скучно".
Интереснейшая история о том, как трудно жить и выживать в нашем мире женщине. Всё было в жизни Марины: и семья, и дети, и предательство, и яркая всепоглощающая любовь, и национальные разборки, и новое предательство… Всё смогла пережить Марина и пронести свою любовь, несмотря ни на что. Оказывается, можно простить даже предательство, если по-настоящему любишь. Душа человеческая – потёмки, и не только для окружающих, но и часто – для самого человека: почти никто не знает, как он поступит в той или...
Отсутствие счастья вредно для здоровья. Мозг вырабатывает гормон неудовольствия, и человек расстраивается, как отсыревший рояль. И фальшивит. Должна быть пара. Комплект.
Интереснейшая история о том, как трудно жить и выживать в нашем мире женщине. Всё было в жизни Марины: и семья, и дети, и предательство, и яркая всепоглощающая любовь, и национальные разборки, и новое предательство… Всё смогла пережить Марина и пронести свою любовь, несмотря ни на что. Оказывается, можно простить даже предательство, если по-настоящему любишь. Душа человеческая – потёмки, и не только для окружающих, но и часто – для самого человека: почти никто не знает, как он поступит в той или...
Библия рисует характер бога с исчерпывающей и безжалостной точностью. Портрет, который она нам предлагает,— это в основном портрет человека, если, конечно, можно вообразить человека, исполненного и переполненного злобой вне всяких человеческих пределов; портрет личности, с которой теперь, когда Нерон и Калигула уже скончались, никто, пожалуй, не захотел бы водить знакомство. Все его деяния, изображенные в Ветхом завете, говорят о его злопамятности, несправедливости, мелочности, безжалостности, мстительности. Он только и делает, что карает—карает за ничтожные проступки с тысячекратной строгостью; карает невинных младенцев за проступки их родителей; карает ни в чем не провинившихся обитателей страны за проступки их правителей; и снисходит даже до того, что обрушивает кровавую месть на смирных телят, ягнят, овец и волов, дабы покарать пустяковые грешки их владельцев. Более гнусного и разоблачающего жизнеописания в печатном виде не существует. Начитавшись его, начинаешь считать Нерона ангелом света и совершенства.
«Не вскрывать до 2406 года». Так было написано на рукописи антирелигиозного произведения Марка Твена «Размышления о религии», над которым он работал в последние годы жизни. В этих заметках писатель подверг уничтожающей критике христианскую религию, ее догматику, мораль, чёрные деяния духовенства. Твен знал, что подобную рукопись будет не так-то легко опубликовать в США. Он знал, что книга вызовет яростные нападки религиозных фанатиков, и потому завещал издать её не ранее чем через 500 лет после...
Мы, не краснея, называем нашего бога источником милосердия, хотя отлично знаем, что во всей его истории не найдется ни одного случая, когда он на самом деле проявил бы милосердие. Мы называем его источником нравственности, хотя его история и его повседневное поведение, о котором нам свидетельствуют наши собственные чувства, неопровержимо доказывают, что он абсолютно лишен даже какого-либо подобия нравственности или морали. Мы называем его Отцом, и при этом не в насмешку, хотя мы прониклись бы ненавистью и отвращением к любому земному отцу, если бы он подверг своего ребенка хотя бы тысячной доле тех страданий, горестей и жестоких бед, на которые наш бог обрекает своих детей каждый день, на которые он обрекал их ежедневно в течение всех столетий, прошедших с той минуты, когда свершилось это великое преступление — когда был сотворен Адам.
«Не вскрывать до 2406 года». Так было написано на рукописи антирелигиозного произведения Марка Твена «Размышления о религии», над которым он работал в последние годы жизни. В этих заметках писатель подверг уничтожающей критике христианскую религию, ее догматику, мораль, чёрные деяния духовенства. Твен знал, что подобную рукопись будет не так-то легко опубликовать в США. Он знал, что книга вызовет яростные нападки религиозных фанатиков, и потому завещал издать её не ранее чем через 500 лет после...
Да, довольно воспринял я всего этого с пожелтевших страниц дневника, слишком достаточно, чтобы запереться от вас, люди, от вашей лживой буффонады на замки. Я не рожден министром или лакеем, я не могу пресмыкаться, не могу жить подле вас. Я ухожу прочь от ваших огней, таящих болото. Я хочу думать над жизнью, над тем, что мне представляется в ней важным, — не вам: ведь думаю я свое особое, чем, конечно, не могу вам угодить.
«Он не делал громадных дел, не строил из развалин колоссальные пирамиды: в дни, когда любовь была поругана и разбита, он только подошёл к девушке и взял её за руку и сказал: не бойся, идём со мною, ты победишь. И он падал сам, так как был человек; но цветы его сердца были непорочны; и умел он молиться своей белой мечте, и поставить знак равенства между девушкой и женщиной, и умел поверить и эту веру сообщить другим. Он рассказывал нам лишь о бессмертии сердца и о преображении любви. Из лепестков...
Право же, мне бывает порою занятно и весело смотреть на тот простодушно-влюбленный цинизм, с которым люди носят на земле свои сюртуки и юбки. Они делают при этом вид, будто в самом деле заняты устроением мира, — и с этой целью возводят одним дома в сорок этажей и особняки в пятьдесят комнат, предоставляя другим подвалы и мансарды; строят одним театры и рестораны, — а другим — церкви и тюрьмы, — со всеми их небесными прерогативами. Это очень хитро рисуется, что богач сидит в аду в лапах дьявола, а бедняк веселится с блаженными угодниками над его головой: но когда надо защищать сейфы, они ловко посылают этих бедняков на поля Манчжурии, увеселяя их сердца медной музыкой, а ноги картонными сапогами; а затем на удобренных „фосфатом" полях разводят горчицу, хлопок, шелковичных червей и чуму, называются полководцами, министрами и героями, при чем охотно превозносят памятниками наиболее совершенные типы убийц; катаются под музыку с женами и любовницами по океанам, „электрофицируют" „преступников", утешают вдовиц пенсиями и блаженством и крошат человеческое мясо за десятки верст самыми усовершенствованными орудиями, изучив до чорта все тонкости химии и электричества, — в то время как самые „простые" слова, лежащие в основе жизни, так и остаются на своих вековечных шестках.Да, пока что, вся эта „культура", люди, служит только к порабощению одного человека другим; и эти гордые „эйфели", дредноуты, города пороха и смертей, и зажигающиеся по ночам „электрические солнца" разве уменьшили хотя бы, например, торг женским телом? „C каждым днем, говорит один „странный" писатель, — люди обогащаются все новыми, более совершенными орудиями, но цели, которым эти орудия должны служить, становятся все ничтожнее и в конце концов служат только „биржевой плутне".
«Он не делал громадных дел, не строил из развалин колоссальные пирамиды: в дни, когда любовь была поругана и разбита, он только подошёл к девушке и взял её за руку и сказал: не бойся, идём со мною, ты победишь. И он падал сам, так как был человек; но цветы его сердца были непорочны; и умел он молиться своей белой мечте, и поставить знак равенства между девушкой и женщиной, и умел поверить и эту веру сообщить другим. Он рассказывал нам лишь о бессмертии сердца и о преображении любви. Из лепестков...
Я не хочу ездить на аэроплане, пока я не узнал только того, что есть любовь на земле; не хочу изучать чудеса икс-лучей, пока не понял, как и зачем после нас будут жить следующие; зачем они вообще являются в мир, и как надо жить в этом полном слепых противоречий мире. Не придумав ничего для предотвращения убийств и с каждым годом увеличивая кредиты бойни, вы до тонкости изучили пищеварительный канал жужелицы, жабры речного рака и образование почек у полипов. Нет, сидите себе пожалуйста над гиперметаморфозами жуков и червей, — мне с вами не по пути, великолепные ученые, изучившие на пять желудок рака и благополучно умирающие от рака в желудке. Я буду думать над своим, вы — над своим, — вам я кажусь чудаком и профаном, — вы же представляетесь мне заслуживающими всякого почтения,— но я затворился от вас на замки, я заперся с своей дочерью в малом уголке каменного дома и, пока что, вашей „культурой" не восхищен.
Пусть ваши дворцы, суды, канцелярии, присутственные места и богадельни для губернаторов вызывают в иных людях чувства величайшего уважения, но мне каждый велосипед, хорошо сшитый фрак, выставленные на соблазн женщинам духи и конфекционы, эти бесчисленные шляпки и тряпки, эти изумительные колье и кружева, над которыми месяцами слепли глаза изгоев,— омерзительны мне, как вредно — ненужное, отвлекающее людей от задач истинной культуры.
«Он не делал громадных дел, не строил из развалин колоссальные пирамиды: в дни, когда любовь была поругана и разбита, он только подошёл к девушке и взял её за руку и сказал: не бойся, идём со мною, ты победишь. И он падал сам, так как был человек; но цветы его сердца были непорочны; и умел он молиться своей белой мечте, и поставить знак равенства между девушкой и женщиной, и умел поверить и эту веру сообщить другим. Он рассказывал нам лишь о бессмертии сердца и о преображении любви. Из лепестков...
Я не хочу изучать половой диморфизм червя, пока вы не скажете мне, что такое любовь людей и их брак и дети, и что и как надо мне говорить дочери, когда в ней станет пробуждаться половая зрелость; да и что вообще есть эта „половая зрелость", если мы и со всей своей тысячелетней зрелостью ещё не уразумели любви, — вы, летающие на дирижаблях?Вы, даже это единое, воспарившее над землею, немедленно приспособившие к основным целям вашей „культуры" — к уничтожению „ближних".Но обещав рассказывать без восклицательных знаков, я забросал эти первые страницы вопросами. Нет, буду благонравным, спокойным, „культурным", начну рассказывать по примерному порядку... как повествуют уже тысячи лет.
«Он не делал громадных дел, не строил из развалин колоссальные пирамиды: в дни, когда любовь была поругана и разбита, он только подошёл к девушке и взял её за руку и сказал: не бойся, идём со мною, ты победишь. И он падал сам, так как был человек; но цветы его сердца были непорочны; и умел он молиться своей белой мечте, и поставить знак равенства между девушкой и женщиной, и умел поверить и эту веру сообщить другим. Он рассказывал нам лишь о бессмертии сердца и о преображении любви. Из лепестков...
Мягкое успокоение падает на сердце, чувствуешь, что оставил позади всё,— всех людей, оторвался от кипучего суетливого берега и одиноко-свободно несёшься под небом по воде. Как понимаю я Мопассана!Здесь не море, не океан, не собственная яхта, здесь много посторонних людей, но хоть в приближении — то же. Вот я слышу свист птицы. Загадочно тревожит молчание ночи её унылый крик. Странно, она не спит почему-то этой ночью, она гонится за пароходом, приближается, пролетает где-то невысоко, и вот — уже улетела. Да, я так же, как Мопассан, испытываю ужас людности. До острой боли я чувствую всё однообразие лиц и слов, и меня так же уничтожает бледность человеческих существ.И так же испытал я на себе во всей её плоскости современную душу; мне так же трудно было оставаться равнодушным и не плакать от боли, отвращения и стыда, когда я слышал, как и о чём говорит нынешний сытый человек, этот всё ещё недоразвившийся зачаток человека, уродливый зародыш в спиртовой банке, который сам себя положил в спирт и очень доволен своим положением. Он непоколебимо убеждён, что введён в эту маленькую банку „пить, есть, плодить детей, сочинять шансонетки и изредка, для препровождения времени, убивать друг друга". Нет, дальше от них; быть может, ещё не скоро загонит меня судьба в мою душную клетку; я так счастлив в своём одиночестве, что не желал бы и думать о свидании с людьми.
«Он не делал громадных дел, не строил из развалин колоссальные пирамиды: в дни, когда любовь была поругана и разбита, он только подошёл к девушке и взял её за руку и сказал: не бойся, идём со мною, ты победишь. И он падал сам, так как был человек; но цветы его сердца были непорочны; и умел он молиться своей белой мечте, и поставить знак равенства между девушкой и женщиной, и умел поверить и эту веру сообщить другим. Он рассказывал нам лишь о бессмертии сердца и о преображении любви. Из лепестков...