Мои цитаты из книг
Гибли лучшие, народ дичал, тупел, и страшной угрозой вырастал кулак в деревне и капиталист в городе. Тургенев давно еще — когда угроза была лишь в намеке — сказал, что русский мужик носит зародыши такой буржуазии в дубленом тулупе,— что твои немцы! Они общину и пожрут, дубленые тулупы. И — страну разорвут, на куски растащат, дай им волю. Никакие умственные, интеллигентские силы не спасут общину от мироедства, ибо когда еще скажется эта долгая, муравьиная копотня, а тут — наскок, проворство, русские немцы окореняются не годами, а неделями.
Книги Юрия Трифонова хорошо известны читателю. Большое место в творчестве писателя занимает историческая тема. В 1973 году вышел его роман «Нетерпение» — о жизни и деятельности Андрея Желябова и народовольцев. Ю. Трифонов создал картину героического единоборства «Народной воли» с царизмом. Напряженная работа мысли, чувство своей нравственной ответственности за совершаемое, прозрения и ошибки революционеров занимают равноправное место рядом с описанием их дерзких подвигов и тяжкого «черного»...
Все верно, азбучно, не подлежит обсуждению, но бывают минуты затмения разума: он затмевается не безумием, нет, а какой-то яростной вспышкой самолюбия. Так невыносима эта вечная несвобода, эта ужасающая, ежеминутная подчиненность ничтожным обстоятельствам!
Книги Юрия Трифонова хорошо известны читателю. Большое место в творчестве писателя занимает историческая тема. В 1973 году вышел его роман «Нетерпение» — о жизни и деятельности Андрея Желябова и народовольцев. Ю. Трифонов создал картину героического единоборства «Народной воли» с царизмом. Напряженная работа мысли, чувство своей нравственной ответственности за совершаемое, прозрения и ошибки революционеров занимают равноправное место рядом с описанием их дерзких подвигов и тяжкого «черного»...
…Ложь есть тоска без исхода, а правда, даже самая ужасная, убивающая, где-то на самой своей вершине, недосягаемой, есть облегчение.
Книги Юрия Трифонова хорошо известны читателю. Большое место в творчестве писателя занимает историческая тема. В 1973 году вышел его роман «Нетерпение» — о жизни и деятельности Андрея Желябова и народовольцев. Ю. Трифонов создал картину героического единоборства «Народной воли» с царизмом. Напряженная работа мысли, чувство своей нравственной ответственности за совершаемое, прозрения и ошибки революционеров занимают равноправное место рядом с описанием их дерзких подвигов и тяжкого «черного»...
Она живая...произнёс он в пустоту,-она такая же,как мы,только лучше.И вам никогда не понять,что маленький человек заслуживает любви больше,чем все мы вместе взятые.Потому что они люди без надежды,они вечные изгои,они знают про себя что не вырастут и никогда не станут нами.Они могут только смотреть на нас снизу вверх и придумывать себе другую жизнь.И они умеют страдать,как всем вам и не снилось.
Когда в тебе всего 90 см роста и для окружающих ты — карлица, сложно поверить в то, что кто-то «нормальный» тебя полюбит и приласкает. Тем сильнее было удивление миниатюрной красавицы, «дюймовочки» Дюки, когда двухметровый богатырь Иван Гандрабура посватался к ней с совершенно не двусмысленными намерениями. Причудливая сага о судьбе прекрасной уродицы Дюки и ее детей Петра и Наума — это история любви и испытаний. В романе Ряжского есть и мир, и война, и блеск золота, и нищета коммунального быта....
Божий дар любит упасть на дурака, а лучше б падал на умного - отдачи больше неизмеримо. Дурак не всякий им воспользуется, а запас даров не бесконечен.
Когда в тебе всего 90 см роста и для окружающих ты — карлица, сложно поверить в то, что кто-то «нормальный» тебя полюбит и приласкает. Тем сильнее было удивление миниатюрной красавицы, «дюймовочки» Дюки, когда двухметровый богатырь Иван Гандрабура посватался к ней с совершенно не двусмысленными намерениями. Причудливая сага о судьбе прекрасной уродицы Дюки и ее детей Петра и Наума — это история любви и испытаний. В романе Ряжского есть и мир, и война, и блеск золота, и нищета коммунального быта....
Хотелось лечь тут же на снег, скорчиться, закрыть ухо воротником и выключиться из этой жизни, из стужи, из себя выключиться.
По пустынной степи вдоль железнодорожной линии, под небом, в котором тяжёлым облачным бредом проступает хребет Урала, идёт женщина. В глазах её стоят слезы, дышать становится всё труднее. У карликового километрового столба она останавливается, шевеля губами, повторяет цифру, значащуюся на столбике, сходит с насыпи и на сигнальном кургане отыскивает могилу с пирамидкой. Женщина опускается на колени перед могилой и шепчет: «Как долго я искала тебя!»
...не отдаляйтесь от людей, принимайте мир таким, каков он есть, иначе вас раздавит одиночество.
По пустынной степи вдоль железнодорожной линии, под небом, в котором тяжёлым облачным бредом проступает хребет Урала, идёт женщина. В глазах её стоят слезы, дышать становится всё труднее. У карликового километрового столба она останавливается, шевеля губами, повторяет цифру, значащуюся на столбике, сходит с насыпи и на сигнальном кургане отыскивает могилу с пирамидкой. Женщина опускается на колени перед могилой и шепчет: «Как долго я искала тебя!»
Жажда жизни рождает неслыханную стойкость – человек может перебороть неволю, голод, увечье, смерть, поднять тяжесть выше сил своих. Но если ее нет, тогда все, тогда, значит, остался от человека мешок с костями.
По пустынной степи вдоль железнодорожной линии, под небом, в котором тяжёлым облачным бредом проступает хребет Урала, идёт женщина. В глазах её стоят слезы, дышать становится всё труднее. У карликового километрового столба она останавливается, шевеля губами, повторяет цифру, значащуюся на столбике, сходит с насыпи и на сигнальном кургане отыскивает могилу с пирамидкой. Женщина опускается на колени перед могилой и шепчет: «Как долго я искала тебя!»
Не сразу, нет, а после многих боев, после ранения, после госпиталя застыдился себя Борис, такого самонадеянного, такого разудалого и несуразного, дошел головой своей, что не солдаты за ним, он за солдатами! Солдат, он и без него знает, что надо делать на войне, и лучше всего, и тверже всего знает он, что, пока в землю закопан, — ему сам черт не брат, а вот когда выскочит из земли наверх — так неизвестно, чего будет: могут и убить. Поэтому, пока возможно, он не выберется оттудова и за всяким-яким в атаку не пойдет, будет ждать, когда свой ванька-взводный даст команду вылазить из окопа и идти вперед. Уж если свой ванька-взводный пошел, значит, все возможности к тому, чтобы не идти, исчерпаны. Но и тогда, когда ванька-взводиый, поминая всех богов, попа, Гитлера и много других людей и предметов, вылезет наверх, даст кому-нибудь пинка-другого, зовя в сражение, старый вояка еще секунду-другую перебудет в окопе, замешкается с каким-либо делом, дело же, не пускающее его наверх, всегда найдется, и всегда в вояке живет надежда, что, может, все обойдется, может, вылезать-то вовсе не надо — артиллерия, может, лупанет, может, самолеты его или наши налетят, начнут без разбору своих и чужих бомбить, может, немец сам убежит, либо еще что случится…
По пустынной степи вдоль железнодорожной линии, под небом, в котором тяжёлым облачным бредом проступает хребет Урала, идёт женщина. В глазах её стоят слезы, дышать становится всё труднее. У карликового километрового столба она останавливается, шевеля губами, повторяет цифру, значащуюся на столбике, сходит с насыпи и на сигнальном кургане отыскивает могилу с пирамидкой. Женщина опускается на колени перед могилой и шепчет: «Как долго я искала тебя!»
Нет народа благодушнее солдат, выспавшихся, поевших горячей пищи, да еще к тому же узнавших, что не топать ножками до передовой.
По пустынной степи вдоль железнодорожной линии, под небом, в котором тяжёлым облачным бредом проступает хребет Урала, идёт женщина. В глазах её стоят слезы, дышать становится всё труднее. У карликового километрового столба она останавливается, шевеля губами, повторяет цифру, значащуюся на столбике, сходит с насыпи и на сигнальном кургане отыскивает могилу с пирамидкой. Женщина опускается на колени перед могилой и шепчет: «Как долго я искала тебя!»