Понимаете, важно принять весь этот огромный мир, быть с ним в ладу, изнемогать от любопытства, любоваться его малейшей черточкой, рассматривать любую ситуацию так, словно ты ее и придумал. Главное же - чувствовать себя наравне в этим миром и не бояться оказаться в смешном положении. Мы и так все ужасно смешные
Менять в себе что либо уже поздно, да и не мое это дело. Я вообще не склонна переделывать чужую работу, а меня, как душу человеческую, создавала отнюдь не я сама.
Я не уверена, что "воспитанием" можно вырастить личность. Иногда ведь, наоборот, личность вырастает вопреки какому-то давлению, растет наперекор - и вдруг диву даешься: - ах, боже ты мой, а ведь это уже человек. Уже и поговорить можно.
Блистательная Лидия Борисовна Либединская, перед удивительной ясностью и простором мысли которой я преклоняюсь, вспоминала, что бабушка ее говорила: «В молодости надо делать то, что хочется, а в старости НЕ делать того, чего НЕ хочется». «Запомни три НЕ – говорила бабушка: – НЕ бояться, НЕ завидовать, НЕ ревновать. И ты всю жизнь будешь счастлива!»
«Прохлаждаясь в парке Тюильри, в Париже, турист-израильтянин видит, что гигантский ротвейлер напал на гулявшую с ним пятилетнюю девочку. Парень (резервист-десантник, понятно) бросается на собаку и душит ее голыми руками. Окровавленную, но живую девочку увозит машина „амбуланса“, а вокруг израильтянина собираются возбужденные журналисты:— Назовите ваше имя, месье, и завтра весь город узнает, как отважный парижанин спас ребенка!— Я не парижанин, — улыбаясь, сообщает парень.— Неважно, вся Франция узнает, как отважный француз спас от смерти девочку!— Я не француз, — замявшись, говорит турист.— И это не беда! Назовите свое имя, и завтра вся Европа узнает, как отважный европеец спас девочку от гибели!— Я… не европеец…— А кто же вы?!— Я — израильтянин.Смена выражения на лицах.— Завтра весь мир узнает, что израильтянин убил собачку пятилетней девочки! — отчеканивает журналист».
Человек, который не помнит потерь своего народа, не носит их в подкорке... - такой человек легок и в мыслях, и в принципах: его память не обременяет. "мобила" в руке", "органайзер" в сумке... - фьюйть! эпоха умерла, да здравствует эпоха! А я, признаться, не доверяю легким людям.
Короче, если уж мы сослались на Марка Твена, придется согласиться с ним и по этому пункту: «Когда вспоминаешь, что все мы сумасшедшие, многое становится понятным».
2002 год, мы с семьей в Москве: я служу в Сохнуте. Из Иерусалима приехал Игорь Губерман, пришел в гости. На него, как обычно, набежало еще народу… Первым делом ухлопали водку, но осталось, к счастью, еще полбутылки коньяку. Игорь наливал Борису, приговаривая:
– Старик, пей коньяк, коньяк трезвит!
Дня три спустя все мы сидим на дне рождения у Лидии Борисовны Либединской. Компания большая, водка, само собой, скоро кончилась. Но выясняется, что осталось виски. Игорь показывает бутылку Борису Жутовскому, спрашивает:
– Старик, тебе виски налить? Виски жутко трезвит.
Я немедленно встреваю:
– Ты же говорил, что коньяк трезвит?
Он значительно помолчал и сказал:
– Не подтвердилось.
Является ли любовь оправданием чего бы то ни было? Не знаю. Любовь самоценна, она не оправдание, не цель, не средство. Не забудьте, что это – сущность, на которой зиждятся все великие религии. Все зависит от наполнения, от напора, от накала любви. Так, слабая лампочка едва освещает подворотню, а сильный прожектор маяка ведет корабли в бухту. Чего достойна та или иная любовь – определяет, как правило, время. Чему она является оправданием – скрыто, как правило, в таинственных хитросплетениях судеб.
По поводу же так называемой идеальной любви… Для меня идеальная любовь — это сильное духовное и физиологическое потрясение, независимо от того удачно или неудачно в общепринятом смысле оно протекает и чем заканчивается. Я полагаю, что чувство любви всегда одиноко и глубоко лично. Даже если это чувство разделено. Ведь и человек в любых обстоятельствах страшно одинок. С любым чувством он вступает в схватку один на один. И никогда не побеждает. Никогда. Собственно, в этом заключен механизм бессмертия искусства.