Всякая вещь имеет свой порядок, Ольга Семеновна,... и если кто из наших ближних умирает, то, значит, так Богу угодно, и в этом случае мы должны себя помнить и переносить с покорностью.
А как это ужасно не иметь никакого мнения! Видишь, например, как стоит бутылка, или идет дождь, или едет мужик на телеге, но для чего эта бутылка, или дождь, или мужик, какой в них смысл, сказать не можешь и даже за тысячу рублей ничего не сказал бы.
Спасибо, что поскучали со мной, дай бог вам здоровья, царица небесная…
Вчера у нас шел «Фауст наизнанку», и почти все ложи были пустые, а если бы мы с Ваничкой поставили какую-нибудь пошлость, то, поверьте, театр был бы битком набит.
Раз в неделю супруги ходили в баню и возвращались оттуда рядышком, оба красные. – Ничего, живем хорошо, – говорила Оленька знакомым, – слава богу. Дай бог всякому жить, как мы с Васичкой.
– Нам с Васичкой некогда по театрам ходить – отвечала она степенно. – Мы люди труда, нам не до пустяков. В театрах этих что хорошего?
Из ее прежних привязанностей ни одна не была такою глубокой, никогда еще раньше ее душа не покорялась так беззаветно, бескорыстно и с такой отрадой, как теперь, когда в ней все более и более разгоралось материнское чувство.
Ей бы такую любовь, которая захватила бы все ее существо, всю душу, разум, дала бы ей мысли, направление жизни, согрела бы ее стареющую кровь.
Всё вокруг- от захудалой сторожки паромщиков до усталого ивняка- умирало, умирало, но никак не могло умереть. Летом этим паромом каждый день кто то пользовался- десятки людей ехали из заброшенного в забытое.
В Заболотье умирали по трое. Никто не хотел в одиночку отправляется на тот свет. В деревне верили, что первый покойник тянет за собой двух других. Забрлотцы обещали себе и вслух, что по своей смерти так не поступят, уйдут одни, но обещания не сдерживали.