Не дал ему лес сгинуть, вытолкнул к людям:живи, страдай, меня не вмешивай.
Михаил замер на пороге, залюбовался: жене около сорока, а хороша, сочна, что хоть саму на варенье.
Устюг Великий, а народ-то дикий.
Вот смерть, если не северная, то вполне русская: быть изъеденным слепнями заживо.
Нет привязанности сильнее, чем к семье. Его дом возле них. Его деревня там, где жена. Его лес там, где дочь.
Михаила всегда завораживало место, в котором река Шексна расширялась, вырываясь из Белого озера. Течение тут становилось быстрее – вода торопилась на свободу. Туристы тоже замерли, следили за берегами, что расступались перед ними. Река смелая – норовила плеснуть за борт, а то и вовсе перевернуть лодку. Иногда появлялись островки, такие крошечные, что к ним и не причалишь. С островков на проходящую мимо моторку кричали ополоумевшие чайки. Одна сорвалась и полетела за лодкой следом, прогоняя нарушителей спокойствия.
Про особенных щук Старику отец сказывал. Что водятся в северных реках те, что в сказках описаны, что не выдумки это все. Говорить умеют, желания исполняют, удачу приносят – что пожелаешь.
У нас как говорят: идешь на кабана – готовь гроб, идешь на медведя – готовь постельку. В том смысл, что кабан от жертвы не отстанет, пока не убьет, а медведь может.
не утрата вызывает горечь
Наше настоящее не простирается на всю Вселенную, оно подобно окружающему нас пузырю.