Мои цитаты из книг
Мы расстались вполне довольные тем, куда пришёл наш разговор. Никто не умер. Великое достижение в нынешние времена.
В Ил ведут разные тропы. Одни из них давно забыты, другие же до сих пор открыты для смельчаков. Но все их объединяет то, что они помнят много крови. Тех, кто ушёл и не вернулся. И тех, кто вернулся, но навсегда стал другим. Ибо Ил касается каждого и никого никогда не отпускает. Раус Люнгенкраут всё больше погружается в тёмные тайны этого места, оказываясь в центре пожара, разгорающегося на топливе из тайн далёкого прошлого, проржавевшей обиды, бушующей веками алчности… и секретов, которые...
- И я больше не хочу говорить о руне. От мыслей о ней у меня начинает болеть голова. Если и существует проклятие в мире, то оно сосредоточено в этом ненавистном миру предмете.
В Ил ведут разные тропы. Одни из них давно забыты, другие же до сих пор открыты для смельчаков. Но все их объединяет то, что они помнят много крови. Тех, кто ушёл и не вернулся. И тех, кто вернулся, но навсегда стал другим. Ибо Ил касается каждого и никого никогда не отпускает. Раус Люнгенкраут всё больше погружается в тёмные тайны этого места, оказываясь в центре пожара, разгорающегося на топливе из тайн далёкого прошлого, проржавевшей обиды, бушующей веками алчности… и секретов, которые...
— Я не пробовал ворон... — Нате, попробуйте. Осенью они вкусные. И потом — гораздо приятнее есть ворону, выуженную своей рукой, чем хлеб или сало, поданные тебе рукой ближнего из окна дома его... который всегда, после того как примешь милостыню, — хочется поджечь!..
«…Натыкаясь во тьме на плетни, я храбро шагал по лужам грязи от окна к окну, негромко стучал в стёкла пальцем и провозглашал:
– Пустите прохожего ночевать?!
В ответ меня посылали к соседям, в «сборню», к чёрту; из одного окна обещали натравить на меня собак, из другого – молча, но красноречиво погрозили большим кулаком. А какая-то женщина кричала мне:
– Иди-ка, иди прочь, пока цел! У меня муж дома…
Я понял её так: очевидно, она принимала ночлежников только в отсутствие мужа…»
Даже парижане, находясь в осадном положении, с удовольствием ели всякую дрянь, а есть люди, которые всю жизнь находятся в осадном положении.
«…Натыкаясь во тьме на плетни, я храбро шагал по лужам грязи от окна к окну, негромко стучал в стёкла пальцем и провозглашал:
– Пустите прохожего ночевать?!
В ответ меня посылали к соседям, в «сборню», к чёрту; из одного окна обещали натравить на меня собак, из другого – молча, но красноречиво погрозили большим кулаком. А какая-то женщина кричала мне:
– Иди-ка, иди прочь, пока цел! У меня муж дома…
Я понял её так: очевидно, она принимала ночлежников только в отсутствие мужа…»
Но вот приехала к попу моему племянница, — приехала потому, что был он вдов, и потому, что его свиньи съели, не совсем съели, а испортили его вид. Он, знаете, упал пьяный на дворе, да и заснул, а свиньи пришли во двор и объели ему ухо и еще что-то. Свиньи всякую дрянь едят.
«…Натыкаясь во тьме на плетни, я храбро шагал по лужам грязи от окна к окну, негромко стучал в стёкла пальцем и провозглашал:
– Пустите прохожего ночевать?!
В ответ меня посылали к соседям, в «сборню», к чёрту; из одного окна обещали натравить на меня собак, из другого – молча, но красноречиво погрозили большим кулаком. А какая-то женщина кричала мне:
– Иди-ка, иди прочь, пока цел! У меня муж дома…
Я понял её так: очевидно, она принимала ночлежников только в отсутствие мужа…»
Ведь нельзя же быть врагом огня только за то, что он иногда жжётся, нужно помнить, что он всегда греет.
«…Натыкаясь во тьме на плетни, я храбро шагал по лужам грязи от окна к окну, негромко стучал в стёкла пальцем и провозглашал:
– Пустите прохожего ночевать?!
В ответ меня посылали к соседям, в «сборню», к чёрту; из одного окна обещали натравить на меня собак, из другого – молча, но красноречиво погрозили большим кулаком. А какая-то женщина кричала мне:
– Иди-ка, иди прочь, пока цел! У меня муж дома…
Я понял её так: очевидно, она принимала ночлежников только в отсутствие мужа…»
И, может быть, всякая ложь — хороша, или же, наоборот, все хорошее — ложь. Едва ли на свете есть что-нибудь более стоящее внимания, чем разные людские выдумки: мечты, грезы и прочее такое. К примеру, возьмем любовь: я всегда любил в женщинах как раз то, чего у них никогда не было и чем я обыкновенно сам же их награждал. Это и было лучшее в них.
«…Натыкаясь во тьме на плетни, я храбро шагал по лужам грязи от окна к окну, негромко стучал в стёкла пальцем и провозглашал:
– Пустите прохожего ночевать?!
В ответ меня посылали к соседям, в «сборню», к чёрту; из одного окна обещали натравить на меня собак, из другого – молча, но красноречиво погрозили большим кулаком. А какая-то женщина кричала мне:
– Иди-ка, иди прочь, пока цел! У меня муж дома…
Я понял её так: очевидно, она принимала ночлежников только в отсутствие мужа…»
Наша победа - это высокий рубеж в истории человечества. Она показала величие нашей социалистической Родины.....
Произведение посвящено одному из ключевых и самых кровопролитных эпизодов Великой Отечественной войны — обороне плацдарма на мысе Мысхако под Новороссийском в 1943 году. В центре повествования — героизм советских солдат и офицеров, которые в течение 225 дней удерживали небольшой клочок земли под непрерывным огнем врага.
Помню, как один расторопный парень,
посланный по каким-то делам в Геленджик, обнаружил в горах бродячую
бездомную корову. И решил доставить ее на Малую землю. Пригнал корову на
пристань и просит командира бота принять ее на борт. Все вокруг смеются, но
идею поддерживают: раненым будет молоко. Так невредимой и доставили.
Поместили в надежное укрытие, молоко сдавали в госпиталь, находившийся в
подвале бывшего винного совхоза.
Произведение посвящено одному из ключевых и самых кровопролитных эпизодов Великой Отечественной войны — обороне плацдарма на мысе Мысхако под Новороссийском в 1943 году. В центре повествования — героизм советских солдат и офицеров, которые в течение 225 дней удерживали небольшой клочок земли под непрерывным огнем врага.
мы взяли так называемые Чертовы ворота, и открылся путь на Анапу. Гитлеровское командование было вынуждено операцию "Кримгильда" (планомерную переброску войск с Таманского полуострова) заменить "Брунгильдой" (спешной эвакуацией). Но и эта мифическая дама им не помогла.
Произведение посвящено одному из ключевых и самых кровопролитных эпизодов Великой Отечественной войны — обороне плацдарма на мысе Мысхако под Новороссийском в 1943 году. В центре повествования — героизм советских солдат и офицеров, которые в течение 225 дней удерживали небольшой клочок земли под непрерывным огнем врага.