Говорить пытался размеренно и веско, порывистые движения по возможности сдержать, не бегать, как бегают люди в двадцать три года, окончившие университет, а ходить.
И много лет оно висело у меня в спальне в Мурьине, потом странствовало со мной. Наконец, обветшало, стерлось, продырявилось и, наконец, исчезло, как стираются и исчезают воспоминания.
Всё светлело в мозгу, и вдруг без всяких учебников, без советов, без помощи я сообразил – уверенность, что сообразил, была железной, – что сейчас мне придётся в первый раз в жизни...
"Сознаюсь, что в порыве малодушия я проклинал шепотом медицину и свое заявление, поданное пять лет назад ректору университета"
Человеку, в сущности, очень немного нужно. И прежде всего ему нужен огонь.
Мой юный вид отравлял мне существование на первых шагах. Каждому приходилось представляться: – Доктор такой-то. И каждый обязательно поднимал брови и спрашивал: – Неужели? А я-то думал, что вы еще студент.
Если человек не ездил на лошадях по глухим проселочным дорогам, то рассказывать мне ему об этом нечего: все равно он не поймет. А тому, кто ездил, и напоминать не хочу.
— Свое задание я выполню,... Но это не значит, что мне он нравится.
Существование множества разумных рас, вышедших в космос, его не радовало. Он предпочел бы и с людьми никогда не встречаться.
Кое-что мы способны говорить только в восемнадцать.