Мои цитаты из книг
Не живу без тебя, не дышу.
Не смотрю на весну и на небо.
Никогда никому не скажу,
Как влюбилась, до одури, слепо.
Как летела к тебе сквозь года.
Как хотела, мечтала, болела.
Как разбилась в осколки, когда
вдруг решила, что все отболело.
Как кричала, кромсая себя
тем осколком любви, что остался.
Как молчала, бездумно скорбя,
и замкнулась кружением вальса.
И теперь, когда я прихожу
И смотрю в твои темные ночи,
Понимаю, что я — не дышу.
Понимаю, люблю тебя очень.
15.01.2025. М. Зайцева
— Я с вами никуда не поеду!
— Поедешь. Со мной.
— Да щас! Со мной!
Они стоят по обе стороны от меня, от них идет жар такой силы, что мартеновские печи отдыхают! Смотрят друг на друга, злобно раздувая ноздри.
А я… А я ощущаю мощное, безумное дежавю. Потому что все это было: их взгляды, их рычание, жар их тел... Все было. И ничем хорошим это не кончилось. Для меня.
...Нельзя войти в одну реку дважды.
Нельзя вернуть то, что когда-то было.
Нельзя…
— Я с вами никуда не поеду!
— Поедешь. Со мной.
— Да щас! Со мной!
Они стоят по обе стороны от меня, от них идет жар такой силы, что мартеновские печи отдыхают! Смотрят друг на друга, злобно раздувая ноздри.
А я… А я ощущаю мощное, безумное дежавю. Потому что все это было: их взгляды, их рычание, жар их тел... Все было. И ничем хорошим это не кончилось. Для меня.
Потому что легко сворачивать горы, когда есть надежное плечо рядом. И есть, ради кого их сворачивать, эти горы...
— Я с вами никуда не поеду!
— Поедешь. Со мной.
— Да щас! Со мной!
Они стоят по обе стороны от меня, от них идет жар такой силы, что мартеновские печи отдыхают! Смотрят друг на друга, злобно раздувая ноздри.
А я… А я ощущаю мощное, безумное дежавю. Потому что все это было: их взгляды, их рычание, жар их тел... Все было. И ничем хорошим это не кончилось. Для меня.
Моя первая любовь в том далеком далеке
Иногда зовет к себе и отчаяньем звенит.
Обещает, что всерьез все там было, и в руке
Снова сорванный цветок ярким пламенем горит.
Мне дарили, так легко, словно небо на земле,
Миллионы всех огней, миллиарды всех цветов.
И казалось, далеко улечу, и надо мне
Только крылья чтоб взвились над гирляндами мостов.
Где те крылья? Где мосты? Все растаяло во мгле
недосказанности слов, недосмотренности глаз.
Моя первая любовь, ты приснилась просто мне.
Только вместо слез — огни по щекам бегут сейчас.
16.12. 24 М. Зайцева
— Я с вами никуда не поеду!
— Поедешь. Со мной.
— Да щас! Со мной!
Они стоят по обе стороны от меня, от них идет жар такой силы, что мартеновские печи отдыхают! Смотрят друг на друга, злобно раздувая ноздри.
А я… А я ощущаю мощное, безумное дежавю. Потому что все это было: их взгляды, их рычание, жар их тел... Все было. И ничем хорошим это не кончилось. Для меня.
У меня болит в груди ампутированный нерв.
Тот, что раньше отвечал за влечение к тебе.
Тот, что с кровью выдирал врач, на корточки присев,
Когда, судорожно взвыв, я каталась по траве.
С мясом вырванную жизнь удалили от греха,
А в меня вложили то, что под бурей устоит,
То, что выручит, спасет, раздувая, как меха,
Как кузнечный горн внутри, тот, который не болит.
И я счастливо живу, у меня все хорошо.
И кузнечный горн искрит, разгоняя жизнь во мне.
И не вою, если ты просто мимо вдруг прошел.
Правда, иногда болит ампутированный нерв.
16.11.24. М. Зайцева
— Я с вами никуда не поеду!
— Поедешь. Со мной.
— Да щас! Со мной!
Они стоят по обе стороны от меня, от них идет жар такой силы, что мартеновские печи отдыхают! Смотрят друг на друга, злобно раздувая ноздри.
А я… А я ощущаю мощное, безумное дежавю. Потому что все это было: их взгляды, их рычание, жар их тел... Все было. И ничем хорошим это не кончилось. Для меня.
Боль должна отрезвить...
— Я с вами никуда не поеду!
— Поедешь. Со мной.
— Да щас! Со мной!
Они стоят по обе стороны от меня, от них идет жар такой силы, что мартеновские печи отдыхают! Смотрят друг на друга, злобно раздувая ноздри.
А я… А я ощущаю мощное, безумное дежавю. Потому что все это было: их взгляды, их рычание, жар их тел... Все было. И ничем хорошим это не кончилось. Для меня.
В изголовье свеча — для погасшей любви
Не поддержка, а просто на память.
Иногда ты меня через сон позови,
Просто так, чтоб немного оставить
В глубине наших душ. Огонечек дрожит…
Раз — угас, ничего не осталось.
Не случилось у нас, все бывает, скажи,
так давай мы оставим хоть малость.
Может, через сто лет, задыхаясь во снах,
Мы сумеем друг друга коснуться.
И зажжется огонь, отражаясь в глазах.
Только лишь бы опять не проснуться.
15.11. 24. М. Зайцева
— Я… Пойду… Голос не слушается, колени подкашиваются. Они слишком близко, дышать сложно. И взгляды, жесткие, тяжелые, давят к полу, не пускают. — Куда? — ласково спрашивает Лис, и его хищная усмешка — жуткий контраст с этой лаской в голосе. — Мне нужно… — я не могу придумать, что именно, замолкаю, делаю еще шаг. К двери. Сбежать, пока не поздно. И тут же натыкаюсь спиной на твердую грудь Каменева. Поздно! Он кладет горячую ладонь мне на плечо, наклоняется к шее и говорит, тихо, страшно: —...
Я смотрю в потолок.
Замуж. Вышла.
— Не подохну.
— Чего? Чего хрипишь-то?
— Не подохну.
— Ну вот и хорошо… А чего ты так? Сказали чего-то плохое? Баба?
Надо же, какой проницательный…
— Ну а тут, паря, вариантов-то мало. Или отпиздили, или срок добавили. Или баба. Баба — самое хуевое. От них хуже, чем от дубинок ментовских… Но ты терпи. Терпи, паря. Ты сильный, вон, какой бычара. Ты переживешь. И выйдешь.
Переживу.
И выйду...
— Я… Пойду… Голос не слушается, колени подкашиваются. Они слишком близко, дышать сложно. И взгляды, жесткие, тяжелые, давят к полу, не пускают. — Куда? — ласково спрашивает Лис, и его хищная усмешка — жуткий контраст с этой лаской в голосе. — Мне нужно… — я не могу придумать, что именно, замолкаю, делаю еще шаг. К двери. Сбежать, пока не поздно. И тут же натыкаюсь спиной на твердую грудь Каменева. Поздно! Он кладет горячую ладонь мне на плечо, наклоняется к шее и говорит, тихо, страшно: —...
Забирает документы, подходит ближе, наклоняется, пристально глядя мне в глаза:
— Догнало тебя, да? Значит, сможешь сейчас выслушать и, может, даже понять. Потом. Девок — много. Жизнь — одна. Я тебе советую: забудь про нее. Она того не стоит. Мстить бабе — бесполезно. Бабы — бессмысленные гормональные существа. Ей было хорошо с вами в какой-то момент. А потом стало плохо, когда я тебе бабло обрубил. Ты скажешь “нет”, а я скажу “вспомни и подумай”. Вы для нее — приключение. Как и она для вас. Все. Отпустил. Ты — мой сын. У тебя все еще будет, поверь мне...
— Я… Пойду… Голос не слушается, колени подкашиваются. Они слишком близко, дышать сложно. И взгляды, жесткие, тяжелые, давят к полу, не пускают. — Куда? — ласково спрашивает Лис, и его хищная усмешка — жуткий контраст с этой лаской в голосе. — Мне нужно… — я не могу придумать, что именно, замолкаю, делаю еще шаг. К двери. Сбежать, пока не поздно. И тут же натыкаюсь спиной на твердую грудь Каменева. Поздно! Он кладет горячую ладонь мне на плечо, наклоняется к шее и говорит, тихо, страшно: —...
А я смотрю на него.
И не могу отделаться от мысли, что это все — тоже неправда.
Как и вся моя жизнь, оказывается.
Моя семья, которая не была моей семьей.
Отец, который не отец.
Мать, которая не…
Любимые, которые не…
Друг, который не…
Жизнь, которая…
У меня ничего нет.
Ничего.
— Я… Пойду… Голос не слушается, колени подкашиваются. Они слишком близко, дышать сложно. И взгляды, жесткие, тяжелые, давят к полу, не пускают. — Куда? — ласково спрашивает Лис, и его хищная усмешка — жуткий контраст с этой лаской в голосе. — Мне нужно… — я не могу придумать, что именно, замолкаю, делаю еще шаг. К двери. Сбежать, пока не поздно. И тут же натыкаюсь спиной на твердую грудь Каменева. Поздно! Он кладет горячую ладонь мне на плечо, наклоняется к шее и говорит, тихо, страшно: —...