Я не плакала. Не потому что сильная. Потому что та комната, где живут слезы, была заколочена давно и надежно. Я сидела в чужом доме, в чужих горах, за запертой дверью, и мне нечем было плакать. Я была пустая. Выскобленная. Как матка после чистки – стерильно, больно, и ничего живого внутри.
«Людочка, ты будешь сильной. Сильнее, чем нужно. И это тебя сломает. Но потом – соберет заново. Обещаю.»
...Потом остановилось сердце, и я стояла над ним, и во мне не было ничего. Совсем ничего. Как в пустой комнате, где когда-то жили люди – а потом съехали и забрали все, включая обои. Это пугало меня раньше. Пустота. Теперь – нет. Теперь я знала: пустота – это не болезнь. Это адаптация. Так организм защищает себя, когда ему слишком много и слишком часто показывают смерть. Он просто выключает те комнаты, где больно. Заколачивает двери. И ты ходишь по оставшимся — узким, темным, функциональным – и не замечаешь, что от целого дома осталась только прихожая...
Ничто не бывает «почти как настоящее». Либо настоящее, либо нет...
Люди, которые много знают — долго не живут...
— И что же говорил твой…
— Наш…
— Да, ты прав… наш папа?
— Что тех, кого любишь, надо защищать. Зубами, если понадобится...
— Ева хорошая девушка.
— Доступная — не есть синоним хорошей, Никита.
— Она не доступная!
...Почему-то с ней я могу говорить об этом свободно. Я уверен, что Ева меня поймет. И не станет нести бред о том, что мы сами хозяева своей судьбы. Потому что это не так. Мы… зависимы. Мне так и вовсе кажется, что я сам себе не принадлежу. Дерьмовое ощущение. Правда...
А если стал порочен целый свет,
То был тому единственной причиной
Сам человек: лишь он – источник бед,
Своих скорбей создатель он единый...
Данте Алигьери «Божественная комедия». Чистилище, Песнь шестнадцатая
Пока не потеряешь любимого, не поймёшь, как значим, он был. Только оказавшись на краю, только познав возможность потери любимого, я всё поняла. Абсолютно всё...